В Израиле отмечают третью годовщину террористической атаки ХАМАС 7 октября 2023 года. The Insider поговорил с тремя людьми, чьи жизни навсегда изменились в тот день: выжившим в теракте жителем кибуца Беэри, заложником ХАМАС, который два года провел в плену, и солдатом, который одним из первых вошел в Газу в составе танковой бригады.
Петр Столба, житель кибуца Беэри: «Горели машины и дома, вся улица была в трупах»
7 октября 2023 года несколько тысяч боевиков ХАМАС прорвались в Израиль из сектора Газа. Изначально они направились в кибуцы Беэри и Нахаль-Оз на границе с сектором. Первые семь часов до прихода армии Беэри обороняли всего 26 человек. 101 житель, включая 10 детей в возрасте от нескольких месяцев до 17 лет, были убиты. Еще 32 жителя террористы взяли в заложники.
Через три года после «черной субботы» в кибуце Беэри остался всего один сгоревший дом, напоминающий о трагедии. Его крыша обвалилась, а стены прострелены. Дом стоит на пустыре, он обнесен большим металлическим забором. Еще в прошлом году разрушенных домов здесь было больше, но их снесли. Местные жители спорят, что делать с последним, — оставить в память о теракте или убрать, чтобы не напоминать собственным детям о пережитом ужасе.
Петр Столба живет в Беэри уже 34 года. Он репатриировался в Израиль из Москвы в 1996 году вместе с супругой и практически сразу поселился в кибуце:
«В этом доме жили две семьи: Кипнис и Алон. Семью Алон позже живыми вывела израильская армия, а семью Кипнис — жену и мужа — террористы убили прямо в доме, а дом сожгли.
7 октября рано утром, в 6.30, здесь начали падать ракеты „Кассам“. Конечно, мы зашли в защищенную комнату. Я был дома, жена, старший сын, беременная невестка и внук, которому было 10 месяцев.
Мы получили информацию, что нельзя выходить из защищенных комнат, что террористы в кибуце. Мы думали, что их буквально несколько. Никто и представить не мог, что в Беэри проникнут 400 террористов.
Они выломали стеклянную дверь балкона. Выстрелили в стекло, оно развалилось. Открыли дверь, зашли. Их встретила собака, начала лаять, и они тут же ее застрелили.
Они пытались прорваться к нам в защищенную комнату, дергали ручку двери. Мы с сыном держали дверь изнутри. Они стучали, говорили на английском языке: „Выходите, мы с вами ничего не сделаем“. Но мой старший сын служил на территориях (на Западном берегу — The Insider), в боевых частях. Он сказал: „Папа, с арабами не разговариваем. Сидим тихо“.
Так мы просидели 19 часов, пока нас не освободила армия.
Электричество пропало через полчаса после того, как террористы ворвались в кибуц. Пока не сели аккумуляторы мобильных телефонов, все передавали информацию. Возле той трансформаторной будки жила семья Лосевых из Запорожья. Это наши хорошие друзья. Марину сожгли в доме. Ее опознали только по зубам. А Игоря нашли застреленным возле забора.
Террористы распивали свои напитки у меня на балконе и стреляли по дороге. Всех, кто проезжал или пытался убежать, расстреливали из крупнокалиберных пулеметов. Стреляли по люстрам, по телевизору. От горящего рядом с домом дерева раскалилась и начала падать черепица. Мне жена говорит: „Слушай, дом рушится!“ Я говорю: „Остается только молиться, больше нет выбора“.
Когда пришла армия, мы вышли, — вокруг всё горело. Горели машины, горели дома, трупы на улице. Убитые были везде. Убитые террористы, убитые наши люди. Дети, женщины, мужчины лежали на тротуарах, на дорогах.
Оттуда нас перевезли в гостиницу на Мёртвом море. Там мы узнали, кто и как погиб. Один мой товарищ говорит: „Я не знаю, где моя жена, где моя дочь“. Оказалось, что их убили.
Я вернулся в Беэри спустя четыре месяца после нападения, чтобы восстановить работу местной типографии. Сейчас мы с женой живем во временной квартире, готовимся к переезду в новый дом. Рядом с нами построена новая воинская часть. Думаю, будет какая-то защита для нас в случае внезапного нападения.
Мы не сомневались в том, что хотим вернуться, потому что это наш дом. Но часть семей не хочет возвращаться, потому что это травма. Может, со временем, это всё как-то сотрется, но забыть совсем этот день невозможно».
Бывший заложник Максим Харкин: «Они убивали людей и улыбались»
7 октября Максим Харкин вместе с друзьями приехал на музыкальный фестиваль Supernova, на который также напал ХАМАС. Максим попал в двухлетний плен:
«На Supernova я попал впервые в жизни. Огромное мероприятие, очень хорошо подготовленное, со всеми разрешениями. Там и полиция была, и охрана внутренняя. Поехали получить удовольствие, послушать музыку.
Но в 6.27 началась массивная ракетная атака, обстрел. В тот момент я понял, что началась война. Дорога была отрезана, террористы уже наступали. Я побежал в поле. В какой-то момент мне позвонил друг: „Макс, где ты?“ Я сказал, что успел отойти где-то метров на сто, наверное. Он попросил: „Макс, вернись, помоги, я не знаю, что делать“.
Обстрелы уже были слышны со всех сторон. Но они еще не стреляли конкретно по нам, еще не было прямого контакта.
Я услышал, как жена друга кричит в телефон: „Макс, помоги, спаси“. И я вернулся.
Мы решили залечь в канаве. Тогда массивный обстрел со всех сторон шел. С двух сторон дороги и со стороны самой вечеринки. Террористы продвигались с двух сторон, просто простреливали всё это дело не спеша так: тум-тум-тум-тум-тум.
В какой-то момент они дошли до нас — и всё. Мой друг успел выстрелить, у него было табельное оружие, одного положил — и сразу получил пулю в спину.
Мне сначала выстрелили в голову, но пуля просвистела выше. Я уже, в принципе, ни на что не надеялся в тот момент.
Я видел, как убивали всех, кто там находился. Они улыбаются — убивают людей и улыбаются. Дают им возможность выразить всю боль, мольбы, слезы выплакать. Потом стреляют с улыбкой.
У них там парнишка бегал с камерой… Я его назвал „свадебный фотограф“. Ходит, всё это снимает, удовольствие получает.
Когда ты видишь количество этих людей… Тут 30, там еще сотня. И они никуда не торопятся. Всё хорошо у них, всё здорово, праздник.
Мне связали руки, надели на голову чулок и увезли в сектор Газа вместе с другим заложником. Надеялся ли я, что не умру там? Нет, конечно. Там каждая секунда могла быть последней.
Я для себя решил, что уже покойник. Меня привезли в Газу связанного по рукам и ногам, толкнули на пол. Сначала я упал на колени, потом меня толкнули еще раз, и я упал уже лицом в пол. Когда я первый раз упал на колени, понял, что с этого момента каждая секунда, когда я живу, дышу, — это подарок.
Мы сидели в обычных домах населения сектора Газа (вместе с Максимом находились еще два заложника — Сегев Кальфон и Йосеф-Хаим Охана — The Insider). Единственные, с кем мы могли контактировать, помимо самих хамасовцев, — это главы семей.
Их сыновья, мальчики лет 15−17, перетаскивали пулеметы, могли спокойно в сумочках UNICEF перевозить гранаты, патроны.
Если кто-то из нас провинился — например, если они увидели, что кто-то с кем-то разговаривает, причем разговаривает — это шепотом или на пальцах, — то за это можно было получить по башке.
Дом, в котором я находился, попал под обстрел, и его верхний этаж разрушился. После этого меня перевели в подземный тоннель. Там я провел еще год и четыре месяца.
Есть тоннели, предназначенные для того, чтобы в них жить. Там могла быть и керамика, и полы, и целые комнаты, прямо квартиры. В нашем случае это было не так. Это был транспортировочный тоннель.
Там просто шли такие балки бетонные, сантиметров двадцать в ширину, метр с чем-то в высоту. Потом идет арка бетонная, такой же толщины, опять балка и на полу такая же балка. Всё. Из таких балок весь тоннель построен.
В туалет как ходить? Вырыл ямку — туда и ходишь.
Нас в какой-то момент было шесть человек. Мы переболели всем, чем только можно, включая коронавирус. Мы не выходили оттуда, у тебя там состояние такое, что ты просто встаешь и уже шатаешься, ходить нормально не можешь, тебя заносит постоянно.
Света не было. Единственный свет — это маленькая LED-лампочка, если есть. Может и не быть. А если ты идешь из комнаты в комнату, если они тебя вызывают, и у тебя нет фонарика, там тьма кромешная. Ты ничего не видишь, абсолютно никакого света.
Кормили нечасто. Чем дальше, тем хуже. Особенно последние пять месяцев, мы могли спокойно не есть 27−30 часов. Обед — это столовая ложка какого-то соуса и пол питы. Я вышел всего 50 кг весом. А когда заходил в тоннель, весил 90 кг.
Охранники ХАМАС оборудовали для себя в тоннеле отдельное помещение. Был основной костяк, который находился там постоянно, и были те, которые менялись. У них была такая же комната, как у нас, но побольше. Там телевизор спутниковый, кухня, еда.
Получали звездюлей, потом нас допрашивали, потом опять получали звездюлей.
„Кто ты? Откуда ты? Как зовут маму, как зовут папу? Чем ты занимался в армии? Откуда ты приехал? Зачем ты приехал?“ Приходилось придумывать какую-то полуправдивую историю.
Боевики ХАМАС почти не разговаривали с заложниками. Только время от времени сообщали нам что-то демотивирующее или предлагали принять ислам взамен на еду или другие поблажки. В итоге я принял ислам, благодаря чему выцыганил у них радиоприемник, чтобы якобы слушать молитвы, записанные на карту памяти. Антенна же была специально выломана, но корень от нее остался. И там была ручная шайба для поиска станций.
Я немножечко учил физику в Суворовском училище. Я понимал, что пока по кабелям в тоннеле идет электричество, ты ничего не поймаешь и не услышишь. Но когда его там нет, кабель может сработать как антенна. Мне все сказали: „Ты гонишь, какие волны, какое радио, сказки рассказываешь“. Поставили под кабель — всё, есть волны!
Электричества в проводах не было с полшестого до полдесятого утра. И тогда мы слушали много чего. Всех наших соседей: Египет, Сирию, Ливан. Довольно быстро поймали израильскую военную волну „Галей ЦАХАЛ“. Оттуда мы черпали новости и узнавали, что на самом деле происходит.
Я, по-моему, поймал один раз „Вести Москвы“, хотя бы услышал русскую речь. Это было очень важно, потому что я два года ни с кем не разговаривал на русском языке.
В тот момент, когда нас освобождали, в 7.30 утра, нас поставили в ряд и сказали, что еще ничего не закрыто. Если что-то пойдет не так, они нас либо убьют сразу, либо в лучшем случае в тоннель отправят обратно. Я изначально себе сказал, что пока за мной дверь бронированного Land Cruiser Красного Креста не закроется, я ничему не поверю.
И когда она закрылась, я в первый раз выдохнул. Но ты находишься всё еще там, и они всё еще вокруг тебя».
Виталий Чебердин, израильский солдат в составе 188 танковой бригады: «Такого армия никогда не делала в Газе»
В конце октября 2023 года, после трех недель бомбардировок, ЦАХАЛ начал наземную операцию в секторе Газа. Заявленными целями операции были уничтожение военного и управленческого потенциала ХАМАС, возвращение заложников и предотвращение новых нападений на Израиль.
В ходе операции в Газе были убиты несколько десятков тысяч человек, около 85% зданий в секторе повреждены или уничтожены. Эти данные привел верховный представитель «Совета мира» Николай Младенов, которого уважает как израильская, так и палестинская сторона.
Израильский солдат Виталий Чебердин зашел в Газу в декабре 2023 года, в составе 188-й танковой бригады. По его словам, первоначально военнослужащих готовили к возможным боевым действиям в Ливане, поэтому переброска на юг оказалась неожиданной:
«Такого армия никогда не делала в Газе. Туда заходили только на небольшие участки. Там густонаселенное место, и для боев, особенно танков, это очень сложно.
Нам надо было в первый день около 10 километров пробраться на танках, завести несколько батальонов, чтобы там начали работать спецслужбы.
Когда был заход в Газу, я видел розовое от взрывов небо. Ребята из ХАМАС начали огрызаться. В нашу сторону что-то прилетело.
Мы просто ехали вперед, отстреливались, — в нас стреляли, мы стреляли. Я видел какие-то дома, кинотеатры, машины, что-то взрывалось. Как в каком-то фильме.
Одной из основных задач моего подразделения был поиск складов вооружения и тоннелей ХАМАС. Мы в основном работали по адресам хамасовцев, искали там оружие. Если что-то находили, какую-то инфраструктуру, уничтожали и взрывали сразу.
И были адреса заложников. Это общая цель, но, честно, мы не надеялись кого-то увидеть. Когда были какие-то операции небольшие, связанные с заложниками, мы бросали всё сразу и переключали на это всё внимание.
Мы не хотели никого убивать, но случалось. <…> Один раз начали заходить в дом, среагировали на движение и застрелили женщину. Там всё в дыму было, дом уже горел. Там еще была погибшая девочка, непонятно от чего, то ли от танка, то ли от пехоты. И еще там были три живые девушки, лет 14−15, взрослая женщина и двое мужчин. Их всех вывели на улицу.
Женщинам сразу еды дали. Мужчины сначала были в трусах. Понятно, что они, если выходят, то выходят только в трусах. Потом им вынесли одеяла, и через какое-то время их всех передали Красному Кресту. Гражданских кормили, делились едой.
Какой-то мужик начал выходить откуда-то. Соответственно, получил пулю в голову. Я не знаю, от кого. Моментально улетел назад, мозги вынесло сразу, а за ним вышла семья, ее сохранили.
Гражданские страдали в основном из-за того, что их подставлял ХАМАС. Причем хамасовцы не выглядят так, как по телевизору. В основном они ходят в тапочках и в шортах. И с гранатометом или „Калашниковым“. Они часто прячутся среди мирных. Партизанская война.
Однажды наше подразделение ночевало в школе для девочек. Я зашел в учительскую и начал рассматривать фотографии со школьных парадов — как они там типа уничтожают что-то похожее на Израиль, как они там топчутся, как типа перерезают горло… Они пропитаны ненавистью.
У меня остался альбом девочки, который я прихватил из одной из квартир. Она рисует красиво, у нее есть талант, но фотографии там… Знак „Исламского джихада“, какие-то террористы, Ясир Арафат.
Я никогда не забуду эту картину: ты стоишь в каком-то здании на возвышенности, видно весь город — и он горит. Очень сильно. И ты понимаешь, что ты часть всего этого, что ты — причина.
Там гулял коронавирус какой-то период. Мне было плохо, но я вирус относительно легко перенес. А мой наводчик просто упал. Он находится в танке, идет штурм, мы куда-то продвигаемся, и он трупом лежит сзади, температура под 40, никакого участия не принимает, с нами катается. Мы на офицера надавили, его забрали в Израиль в этот же вечер, и он попал в больницу.
Суммарно я провел в Газе четыре месяца. Первый раз я еще вышел оттуда нормально. А вот второй раз у меня был очень потухший взгляд, мне ничего не хотелось.
Ты въезжаешь в Израиль, много света. Мы как какие-то дурачки были испуганные. Как мне друг рассказывал, приходит он домой, заходит в комнату, подходит к маме, говорит: „А можно я свет включу?“
В первый день, когда я приехал домой, я не мог спать, потому что была тишина. Тут птички поют, а там-то у тебя били минометы».