«Силовики говорят, что верхушку срежут, а они останутся». Интервью с минчанином, которого задержали за коктейли Молотова

Дмитрия Кубарева задержали в августе 2020-го за ингредиенты к коктейлю Молотова, которые хранились у него в квартире. Позже его признали организатором массовых беспорядков, а также навесили огромный долг по делу «Минсктранса». За решеткой Дмитрий должен был провести около восьми лет. Но благодаря переговорам США и Беларуси его отпустили раньше, спустя чуть более пяти лет. Об обвинении, сроке, сотрудниках колонии и наказании для них «Зеркало» поговорило с бывшим политзаключенным.

«Доказать, что я делал именно коктейли Молотова, они не могли»

— Вас судили по двум статьям. Одна из них — «Незаконные действия в отношении предметов, поражающее действие которых основано на использовании горючих веществ». Довольно сложная формулировка. А на практике это что значит?

— На практике это значило, что в телефоне я сидел в телеграм-каналах, в которых распространялись рецепты коктейля Молотова. На практике это означало, что дома у меня находился растворитель, который мне привез человек, и дома у меня находился пенопласт. Естественно, это вещества для приготовления коктейля Молотова. Я в суде пояснил, что да, изготовил, но вылил и не понес с собой на протесты.

Это был чисто научный интерес. Прикольно было сделать. Знаете, как ребенку «Лего» дали. Мне было интересно. Я приготовил, посмотрел. Причем я его даже не соединил до конца — и так все было понятно. Мне было интересно больше с научной точки зрения, как они липкость получают. И все. Я это получил, но понял: ну его нафиг. Потому что можно нанести необратимые травмы человеку, плюс можно задеть себя и рядом стоящих. И я от этой идеи отказался.

Но растворитель, как и все остальное, так и остался стоять дома, потому что бутылку эту не выкинешь просто так. Я это понимал и думал: «Ладно, хрен с ним, потом выброшу».

— Не боялись, что могут прийти с обыском и будет только хуже?

— Нет, думал, что все получится и с обыском некому будет приходить. Ну не будут же силовики ходить с обыском к тем, кто режим поменял. Я же по сути герой. Ребенок был, что тут еще сказать.

Но все последующие дни, когда я ходил на протесты, — 9, 10 и 11 августа, — нет ни на одном видео, что я что-либо бросаю. Никаких свидетелей нет, никаких следов. Причем даже люди, которые вместе со мной проживали в квартире, сказали, что я не рассказывал, что бросал коктейли. Хотя я с ними делился всем.

Потом вдруг всплывают показания о том, что я кидал коктейли Молотова на Немиге, по-моему, десятого или одиннадцатого числа. И эти показания дает девушка моего друга, они тогда встречались. Но биллинг по телефону показывает, что меня в тот момент на Немиге не было. Потом уже в суде она говорила, что на нее оказывали давление силовики и эти показания недостоверны. Суд не взял ее слова в расчет.

Дальше они пошли хитро. Доказать, что я делал именно коктейли Молотова, не могли — там только шло приготовление ингредиентов. Ну, б***ь, пенопласт в растворителе — это не преступление. А намерения на приготовление взрывчатки у меня не было. Они пошли еще дальше и применили ст. 13 и 14, то есть «покушение на приготовление». Сама формулировка в деле и вовсе была шикарная — «намерение на приготовление». Это как вообще?

Вся ирония в том, что как раз из-за этих показаний мне дали 293-ю статью (Массовые беспорядки). 

А это насилие, погромы, поджоги и так далее. С моей стороны не было ни насилия, ничего. Но, видно, их логика такая: раз на фотографиях у меня в руках рупор и флаг — значит, я был организатором массовых беспорядков, которые проходили в Минске, и перекрытия всего движения. Так мне и дали семь лет.

Я приезжаю в Новополоцк. Меня отправляют на десять дней в ШИЗО. Оттуда увозят в СИЗО и добавляют еще ст. 295 (Приготовление к незаконным действиям в отношении огнестрельного оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ). Для меня это был очередной шок. Получается, еще срок должны были добавить — два или три года.

Уже перед судом адвокат мне говорила: «Слушай, ты признаешь вину, и тебе дают год или полтора вместо трех — частичным сложением». Я говорю: «Какие гарантии?» Она: «Гарантии высокие, потому что судья в принципе хороший». Мы заходим на процесс. Судья спрашивает: «Дмитрий, вы признаете свою вину?» Я вижу по глазам: не врет. Отвечаю: «Да, признаю». Она: «Хорошо. Вы писали явку с повинной?» Я: «Писал».

Прокурор запрашивает два года частичным сложением, судья дала год. Я понимаю, что не обманули, думаю, ну и хрен с ним, с этим годом. Так назад в Новополоцк, собственно, и поехал.

— На вас же еще повесили огромный штраф за перекрытие дорог в Минске?

— Да, но там по делу «Минсктранса» ответчиков очень много было. Изначально мне повесили этот иск — 69 тысяч. Как они эту сумму посчитали, я не знаю.

Потом это дело передали на рассмотрение в гражданское производство. Адвокат начал как-то бороться, но что дальше происходило, я не знаю, потому что меня на эти заседания не пускали, никакой документации толком не отдавали. Единственное, сумма иска уменьшилась до 45 тысяч. Потом кто-то начал понемногу его оплачивать, и сумма снизилась до 40 тысяч. Своим я сказал категорически ничего не платить, потому что это было бессмысленно и ни на что не повлияло бы. Да и это бесполезно выброшенные деньги из семьи.

Правда, в колонии я немного платил — сотрудники были заинтересованы в этом. Им не важна сумма, а важен сам процесс. Из-за этого ты можешь их немножко за ноздри брать: говоришь, мол, я плачу, мне нужна подписка на газеты, иначе никак. Так я за весь срок 120 или 130 рублей по иску внес. Скажем так, это попутные расходы на бумажную волокиту.

— На момент протестов вы были сторонником силового сценария или мирных акций?

— Сложно сказать. Сейчас я, наверное, где-то посередине. Абсолютно силовой метод не совсем хорош, потому что ты, по сути, просто шило на мыло поменяешь, если люди придут к власти исключительно силовым путем. При этом только мирным методом ты вряд ли чего-то добьешься [в нашей ситуации]. У добра должны быть большие кулаки, я считаю. И в нужный момент стоит применять силу соразмерно.

Но в 2020 году я однозначно стоял на том, что надо мирно. 

«Сначала понимаешь, что тебя расчеловечили. Потом — что у тебя нет каких-то прав»

— Насколько я знаю, вы много времени провели в штрафном изоляторе. Как часто вы туда попадали и за что?

— У меня было 83 нарушения. Из них где-то около 40, может быть, даже чуть больше — это ШИЗО. В общей сложности по времени это будет больше года.

Я в целом фактически весь срок провел в камере. Кроме ШИЗО, еще шесть месяцев в ПКТ (помещение камерного типа. — Прим. ред.) в Новополоцке. И 14 месяцев в СИЗО Володарки. Вне камеры я находился очень мало. Наверное, за весь срок месяцев четыре-пять я в жилой зоне пробыл.

В Гродно очень мало штрафных изоляторов, по-моему, всего лишь 16 камер, а в тюрьме там сидит около тысячи человек. Поэтому там в ШИЗО очень большая очередь.

— Очередь? С ума сойти.

— Да. Поэтому часто за нарушения делают выговор.

— Как вы это выдержали?

— Это кажется, что тяжело. Понимаете, это не происходит прямо резко. Весь градус, извиняюсь, пи***ца растет постепенно. И ты успеваешь к нему привыкнуть.

Сначала понимаешь, что тебя расчеловечили. Потом — что у тебя нет каких-то прав. Причем до тебя это доходит постепенно, когда сталкиваешься с этим, пытаешься бороться. Но постепенно ломаешься, закаляешься, привыкаешь — я не знаю, как это назвать. И для тебя это уже как норма, данность.

Я на все с юмором смотрел, всегда смеялся над всем. Приходят сотрудники колонии, нашли нарушение — какую-то хрень. Ну я давай шутить по этому поводу. Вот Виноградов (речь об экс-политзаключенном Павле Виноградове, который также часть срока находился в тюрьме № 1 Гродно, где и Дмитрий. — Прим. ред.) такой же. Мы поэтому и сошлись в этой киче, постоянно орали друг другу приколы, ржали над всей этой фигней.

Так вот потом меня вызывали в кабинеты: «Хватит смеяться, не смешно». Я говорю: «Это для вас не смешно, а для меня очень смешно».

— Кто из политзаключенных вас больше всего впечатлил?

— Во-первых, Виноградов. Я просто его фанат.

— Вы с ним знакомы были и раньше?

— Нет, мы лично с ним один раз только виделись, когда нас вели «на крестины» в ШИЗО. Я еще ему говорю: «Ой, это ты такой в очках?» Он: «Да, жирный очкарик — это я». А в Гродно мы просто сидели в соседних камерах и перекрикивались через вентиляцию. И то, как он себя вел, его юмор — я понял, что это мой чел.

Во-вторых, Николай Дедок молодец, хорошо себя показывал. Он прямо ни шагу назад не делал. Потом Юра Власов, близкий друг Сергея Тихановского, сейчас он в Новополоцке. Влад Тимощук, он уже освободился. Я от него не ожидал многих моментов. Он казался божьим одуванчиком, а когда его посадили в ШИЗО, он там нормально сотрудников прожаривал.

Вадим Хижняков, который сидел со мной в Новополоцке, мы достаточно близко общались. Он все делал с холодным прагматичным качественным расчетом, сотрудники колонии никак к нему в открытую не могли подобраться. Им нужно было конкретно прямо себя, скажем так, запятнать, чтобы ему сделать там жизнь хуже. Рома Павленко — красавчик. Он выдержал весь режим, не сделал ни шага влево, ни вправо, хотя очень хотелось, потому что там жена и дети. Но он дошел и освободился без надзора. Покойный Алесь Пушкин, он их прямо чехвостил нормально, они в ужасе были, когда к нему заходили. Денис Урад вообще спокойно все воспринимает, никогда не покажет, что ему тяжело. Костя Дудиков. Он в Новополоцке сидел, он там нормально давал «просраться» сотрудникам колонии.

И еще обычные заключенные тоже впечатлили. Давид Липартелиани, например, он сидел в Новополоцке. Его избили — он вспорол себе живот. Его в колонии зашили, чтобы не вывозить на вольную больницу, потому что это сразу уголовное дело на сотрудников. Он со вспоротым кое-как зашитым животом сидел в ШИЗО. Потом все-таки там добился своего — его вывезли в больницу. Ну и во многом благодаря его действиям Пальчика (речь о бывшем начальнике колонии № 1 в Новополоцке Андрее Пальчике. — Прим. ред.) и сняли с Новополоцка.

Есть еще заключенный, Логинов его фамилия (речь о лидере банды «Поселковые» Александре Логинове. — Прим. ред.). Ему дали изначально семь лет, а сидит он уже 20 с чем-то. У него там Виктор Лукашенко по делу проходит, там разные сплетни ходят о нем. При этом он сидит весь срок один. У него остались старые арестантские понятия, с точки зрения справедливости, правильности. Он такой монах-отступник.

«Молодые вообще в прикол говорят: „О, скоро Польша зайдет, я вот только паспорт поменяю“»

— Вы много общались с силовиками. Есть ли у них в голове мысль, что будет, когда Лукашенко не станет?

— Многие считают так: «Власть-то поменяется, а тюрьмы были всегда». Они смотрят на исторический пример той же Германии. Некоторые это прямо говорят: «Ну смотри, Восточная Германия, там прошли суды. Все, кто работал в гестапо, пошли в Штази. Думаешь, нас тронут? Верхушку срежут в любом случае, а мы останемся тут работать». Был один, рассуждал: «Кого-то, может быть, осудят, но мне безразлично. Я сейчас доработаю свое, а усатый еще проживет». Понятно, что я говорю больше о старом поколении — это такие мастодонты, которых уже единицы остались. В них чувствуется какая-то личность.

Молодым тяжелее — у них этого еще нет. Они еще барахтаются. Есть те, которые поняли, как эта система живет. Они к ней либо приспособились и стали мразями либо, наоборот, сделались адекватными.

Такой один приходил в ШИЗО ко мне и говорил: «Слушай, мне на тебя надо рапорт написать». Я говорю: «Хорошо, пиши. Не ты, так другой напишет». Он: «Блин, я не могу, это неправильно». Тогда прошу: «Принеси тогда мне сигарету покурить». Говорит: «Это зашквар». Но кормушка (специальное небольшое отверстие (окно) в двери тюремной камеры. — Прим. ред.) открывается — пара сигарет, спички.

Кто-то прямо максимально абстрагируется, вообще не идет на контакт. И видно, что делает это усилием воли, а не потому что такой человек. Очень много сотрудников, я бы сказал, побаивается, что с Лукашенко может что-то произойти. Они-то его опора, а он их кормушка, и они понимают, что без него будет хуже.

— А какое у них объяснение, почему станет хуже?

— Во-первых, их начнут сокращать. Во-вторых, всплывут у многих грязные делишки. Старые заключенные помнят, как нынешние полковники и подполковники себя вели раньше [в 1990–2000-х], в момент разгула коррупции в системе. Кто-то торговал наркотиками, кто-то привозил в зону запрещенное, даже вплоть до проституток. И эти сотрудники прямо молятся, чтобы успеть доработать. Потому что это все может начать всплывать.

Насколько я знаю, если сейчас поступает какое-то заявление о преступлении сотрудника органов, он должен проходить полиграф. Так вот эти все силовики полиграф не пройдут.

Ну и сама система понимает: если начнем судить одного, должны судить остальных. Они это все пытаются покрыть. Поэтому в колониях молятся, чтобы успеть доработать.

— То есть они вынуждены поддерживать действующую власть, потому что у них есть свои грешки?

— Конечно. Нет, ну прямо молодые вообще в прикол говорят: «О, скоро Польша зайдет [в Беларусь], я вот только паспорт поменяю. Я польский лучше беларусского знаю». Ну это в Гродно так было (кстати, чем дальше от России, тем сотрудники колоний адекватнее).

Но старики — им тревожно. Все, кто от майора и выше, тревожатся. Понятно, полковникам поспокойнее — они уже вот-вот идут на пенсию. Они знают, что старый еще пару лет протянет. А вот майоры, капитаны, подполковники, которые только-только получили звание, — они переживают.

— Думали, какого наказания хотели бы для ваших мучителей?

— Посадить их в тюрьму и поставить меня надзирателем (смеется). Сейчас во мне прямо какой-то жесткий стокгольмский синдром начинает играть.

— Вы их жалеете?

— В некотором смысле да, я их жалею. Потому что такая омерзительная работа.

— Ну да, вы вышли, а они остались.

— Я все время, кстати, так говорил: «Мы-то на вашем месте уже не побудем, а вы-то на нашем можете побыть. Я ухожу, а вы тут остаетесь».

Если на молодых контролеров смотреть, то у них от заключенных отличие только в робе и в том, что они после смены домой ходят. А в остальном они абсолютно полностью подневольные лица. Иногда прямо видно, что их коробит, когда заставляют, например, при обыске что-то излишнее делать, рапорт этот писать.

Поэтому, ну вот какую участь? Нужно быть реалистом: мы не живем в суперсправедливом мире. В большинстве своем вот эти палачи оставались безнаказанными. История об этом говорит.

— Но израильский «Моссад», например, планомерно наказывал фашистских преступников.

— Но это исключение из правил. Беларусский «Моссад», я думаю, запалится на первом фестивале драников (смеется).

Я просто исхожу из реальности. Понятно, что верхушка пострадает. Ее будут судить, на нее повесят все. Но тут нужно понимать, что мелкота тоже решает, в какой степени будет грызть и кусать. И я считаю, что в основном наказанию должны подлежать те, кто отдает приказ на месте. Это начальники отделов: исправительного, режимного, оперативного, ШИЗО, а также исполнители — оперативники, режимники. 

— Кстати, по поводу силовиков, они могли выбирать, ведь есть пункт, что можно не исполнять преступные приказы.

— Это на бумаге так. А в реальности ни черта оно так не работает. Вот Денис Урад, который сфотографировал преступные приказы от Министерства обороны. В итоге что? 18 лет колонии.

Причем сидит он очень тяжело, потому что он госизменник и его там воспринимают как предателя. Вот, собственно, и невыполнение преступного приказа. То есть закон — как дышло: куда повернешь, туда и вышло, как говорится. Сотрудники исправительных учреждений это все понимают, но социальные плюшки перевешивают.

Сейчас, конечно, там жесть откровенная началась и сотрудники ходят плюются, потому что начался абсолютный контроль вообще всего. Они ходят с регистраторами, все записывают, друг друга проверяют по много раз, везде стоят видеокамеры.

Если раньше этот сотрудник тюрьмы мог сидеть на посту, попивать кофе, плевать в потолок, может быть, даже играть с телефоном, сейчас он должен каждые 15 минут подходить к камере. Это уже совершенно другая работа. И старики, которые там остались, говорят: «Боже, дайте доработать, потому что это жесть». А молодняк там и вовсе не задерживается.

— А что думаете о судье и прокуроре ваших?

— Вот этих ребят, пожалуйста, ко мне в камеру. Я им покажу, как сидят заключенные, что такое прокурорский надзор, права, как мы кодексы получали в камеру. Особенно мою прокуроршу.

— Это же довольно известная личность — Алина Касьянчик.

— Да, ей квартиру отказались сдавать, и потом собственнице уголовное дело было. Касьянчик пыталась меня облить грязью на суде, вот это я запомнил. Понятно, что я не белый и пушистый, у меня там свои вопросы есть. Но были некоторые вещи, которые адекватный человек не должен себе позволять. Я это не забуду. И при случае не то что отомщу, но дам понять, что нельзя так делать.

Потому что мстить… Нам же потом все равно с ними в одной стране жить. Я из чисто прагматических соображений на это смотрю: чем больше обиженных потом будет, тем сложнее потом будет разгребаться. Как бы там ни было, выкинуть из страны мы их не сможем. Да и их никто не возьмет. России они нафиг не нужны, Европе — тоже (да и как в таком случае мы перед Евросоюзом выглядеть будем). А значит, они останутся жить с нами. Иметь огромную прослойку обиженных неудачников, которые могут дорваться до власти через выборы, когда настанет демократия, очень опасно.

Поэтому нужно отделить «зерна» от «плевел». Последних — в тюрьму однозначно, а остальным помахать пальчиком и запретить занимать определенные должности. Но ни в коем случае никаких там карательных околосажательных мер. Я понимаю, что хочется, понимаю, что прямо свербит, но это не выход, это создаст еще больше проблем. И не факт, что со временем мы их потом решим.

«Тут резко крики: „А-а-а! Сергея выпустили! Да ну нафиг!“»

— Вы знали об освобождениях политзаключенных?

— Прошла легкая волна по заключенным, шли слухи разные, шепотки. А потом выпустили Сергея Тихановского. Я как сейчас помню. Это было часов в девять вечера. Я там своими делами занимаюсь и тут просто резко крики: «А-а-а! Сергея выпустили! Да ну нафиг!» Быстро все бросил, давай выходить на связь со своими, обсуждать. А я же еще тогда в психушке был.

—  За что?

— Скажем так, надо было съездить отдохнуть. Психологическое состояние, да, было очень тяжелое: депрессия, плюс у меня еще свои расстройства личности кое-какие имеются. С врачом [в колонии] более-менее у меня адекватные отношения были, и я попросил, чтобы направили туда. Заодно и отдохнуть — условия достаточно комфортные, в сравнении с тюремными или лагерными — просто санаторий. 

— Думали ли вы, что ваше освобождение вообще возможно?

— Мы ждали его. То есть мы знали, что рано или поздно нас освободят. Все это понимали, но никто не знал, когда. Было время, когда Воскресенский собирал группу. И я тоже попал в его списки. Потом начинается война в Украине, все это резко схлопывается, наступает период большой неопределенности. У очень многих это подорвало веру. Но дальше мы все равно всегда отслеживали новости, потому что любой сигнал мог означать, что пойдем домой.

Когда отпускали очень маленькие группы, мы думали, что это просто какая-то непонятная история. Затем выпускают Сергея, и мы понимаем: процесс начался. Потом освобождают перед нами большую партию. Некоторых ребят я лично знал. Они достаточно тяжеловесные. И по срокам, и, в принципе, по своему поведению в тюрьме — они не шли ни на какие контакты с сотрудниками.

Я понимал, что сейчас система будет избавляться от наиболее неудобных, некомфортных для себя людей, которых вообще не хочет оставлять в Беларуси. И предполагал, что, скорее всего, я тоже пойду домой.

— Какие у вас планы, что будете делать? Вернетесь в профессию?

— Это очень сложно. Во-первых, многое изменилось. Появился искусственный интеллект, нейросети. Они сильно повлияли на работу.

Во-вторых, здесь, в Литве, немножко по-другому устроен рынок труда. В Беларуси, работая айтишником, получаешь зарплату выше средней, у тебя лучший уровень жизни. И ты платишь за это эмоциональным выгоранием в профессии. Здесь ты получаешь столько же, но уровень жизни другой, да еще и выгораешь.

Готов ли я здесь быть дизайнером, работать в айти? Не думаю. Для себя решил, что перехожу, наверное, куда-то в синие воротнички. Здесь за это немного больше платят.

Плюс за время отсидки, грубо говоря, клешни отвалились, руки выросли. В этом плане, наверное, проще и прибыльнее. Потому что работу руками здесь, в Европе, всегда можно найти. Сантехники, плотники, каменщики, мебельщики — все нужно, важно, за это хорошо платят. Причем адекватные условия труда, ты защищен. Работа физически активная, ты не сидишь скорчившись. Тем более если пойти на рабочую профессию, можно Европу посмотреть, поездить по разным странам. Почему бы и нет?

Я вообще думал отправиться в море, на рыболовецкие суда. Жена сразу на дыбы: «Ты что, блин, охренел? Не дай бог тебя там в это море смоет, я тебя убью потом» (смеется).

Но там просто хорошо платят. За пару рейсов, грубо говоря, можно даже жильем обзавестись. Однако это опасно. Мы с парнем одним обсуждали этот вопрос, он говорит: «Ну посмотри, какой там процент невыплаты, в этой компании». Я говорю: «Боже, если я в тюрьме выжил, там-то выживу».

А в будущем хочу свое дело. Одеждой хочу заниматься. Всю жизнь к этому прямо душа лежит. Материалы, крой, пошив — все это прямо мое.